(c) Официальный сайт Льва Дурова - LevDurov.Ru.
  Как снимался фильм.
УТРО ВО ЛЬВОВЕ

Атос. Вениамин СмеховКонечно, администраторы спутали рейсы, нас не встретили, и мы сами кое-как добрались до города. Я видел: администрация не справляется, порядка никакого, актеры и режиссер надрываются, а директорская компания бездельничает и ноет: «Мы привыкли обхаживать две-три звезды на одну группу, а с остальными — кое-как и никто не жаловался. А здесь — что ни роль, то капризы: и номер ему подавай отдельный, и к самолету не опаздывай, и с оплатой поторопись... Кого ни возьми — сплошные «звезды»... Психопаты, ни минуты отдыха ни себе, ни людям, ни лошадям! Трюки делают сами, прыгают, стреляют, боевыми клинками сверкают— страх! И все сами, без дублеров, без техники безопасности... И тренер у них — головорез какой-то. Такие ставит драки — смотреть больно. (Владимир Балон — доблестный фехтовальщик, гвардеец Де Жюссак и живая пружина актерского энтузиазма.) А что они после съемок творят, когда от усталости все нормальные лошади и администраторы уже при смерти? По большому блату, львовский обком партии доверил киногруппе самое дорогое, что у него есть, — отель «Ульяновск». И под эту вывеску, после съемок, каждый день — все поголовье симпатичных девчонок города и области — туда-сюда! Ночью заходят, утром выходят. Ни стыда, ни совести! Водки выпито, бутылок разбито, клиентов гостиничных распугано — не счесть!»

И бежали с поля боя малодушные администраторы: брали бюллетени, расчеты и отпуска по поводу грыжи...

Приехали мы с Дуровым во Львов. Как всегда, путаница с номерами в гостинице, и в комнате со мной — чужой, активно храпящий гражданин. От дирекции мы услыхали в оправдание — вернее, в нападение: «Шо вы за прынцы такие! И то им не то, и это им не то, шо вы кипятитесь, как эти, все равно шо? А вот была перед вами Алиса Бруновна Фрейндлих, не хуже вас звезда и народная артистка, и никаких капризов! Даже голову у нас мыла холодной водой!» Я, как обещал, сочинил сатиру на нерадивых халтурщиков и в конце съемок, уже в Одессе спел в репродуктор, и меня слышало все население киностудии. Хотя, конечно, и не классика, но песня на испорченный мотив из «Вертикали» звучала так:

Горит цветным огнем
Одесское кино,
Похожее слегка
На детское... вино.
Четыре мушкетера —
(здесь ритм ломается, и смысл тоже)
Ацетон, Протон, Д'Артамон
И стройный Армавир —
Слетелись, спились, спелись
И храбро порешили:
Что весь крещеный мир
Они затмят собой...

Припев:
А Фрейндлих мыла голову
Холодною водой!
А Фрейндлих мыла голову
Холодною водой!

Земшар стареет наш.
Так громче грохот чаш!
Нас всех, несовместимых,
Соединит монтаж!
Четыре мушкетера —
Антон, Понтон, Д'Артамон
И трезвый Армавир!
Мы все, чего стесняться,
Так хороши собой...

Припев:
А Фрейндлих мыла голову
Холодною водой!
А Фрейндлих мыла голову
Холодною водой!

Почему Арамис (фамильярно названный Армавиром) превратился из «стройного» в «трезвого» во втором куплете — об этом чуть ниже. А пока что — утро во Львове. Успех прилета выветрился вместе с несостоявшимся сном. Дом культуры, и я шагаю через тела, как через бревна, к Паше-гримеру. Паша всегда в хорошем настроении, я слегка дремлю под его руками. Рядом вповалку спят Арамис, Портос и Д'Артаньян. Это и есть «бревна», через которые я шагнул к Паше. Они явились раньше, но решили отдохнуть, прямо в мушкетерской форме. Видимо, опять вчера не скучали без Атоса, что хорошо передает аромат в гримерной. Когда я готов к бою, мне обидно, и я художественно и зычно бужу их стишком из стенгазеты «Львовский ленинец» — типичным примером лирики пионерской эпохи:

Ленину ридны!
Учителю наш!...

Ниже в стенгазете стояла подпись: «Оксана Копейка. 9 лет».

А теперь объяснюсь насчет «трезвого Армавира». История эта связана с лошадью. Лошадь — это не только животное, но еще и тот знак гороскопа, под которым прошел-проскакал весь съемочный год. Как я помню, ни один из героев до съемок не умел пользоваться этим видом транспорта. Одну заповедь старательно повторял львовский тренер: лошадь — существо деликатное, если почует на себе пьяного — понесет. Мы тренера не расстраивали и кивали. Однако так получалось, что все мушкетеры бывали в седле обязательно навеселе. Даже если я прилетал утром, то летевший рядом Володя Болон — наш мушкетерский эталон — прямо в самолете раскупоривал трехлитровку своей знаменитой «шморо-видлы»... И вдруг однажды красавец Старыгин— Арамис прибывает из Москвы после спектакля, по чистой случайности не выпив ни грамма спиртного.

Утром — съемка, мы красиво взлетаем в седла. Я держу спину и поводья, умело скрываю от всех (кроме лошади) свои чувства и с завистью поглядываю на моих товарищей. Портос и Д'Артаньян беззлобно поддевают Игоря—Арамиса. Если бы Дюма-папа услышал, как шутят над его героями его же герои — ей-богу, он бы охотно вставил наши тексты в роман. Арамис не отвечает на шуточки и как-то непривычно задумчив. Не успели мы тронуться в путь, как вдруг рванулся Арамисов конь, стал резко крупом сбрасывать Игоря с себя. И сбросил, и убежал. Причина, как мы поняли, была в том, что к трезвому Арамису лошадь не привыкла и переменой в своем герое была огорчена. Значит, неважно, трезвый или пьяный, важно не меняться.

Боярский, будучи натуральным гасконцем, с ходу овладел своим Хасканом и в фехтовании тоже быстро преуспел. Он мне кажется человеком, который тяготится ученичеством, быстро схватывает любое интересующее его дело... и уже рапира поет в его руках, и лошадь влюбленно послушна всаднику. Смирнитский, обаятельный Портос, не расставался с Боярским ни во время, ни после съемок и, скача рядом с ним, не мог позволить лошади узнать о своей неопытности.

Я лично легко бы согласился сниматься не на самой лошади, а где-нибудь рядом, но судьба и Хилькевич распорядились по-своему. Мой старый белый Воск не часто видел меня, но ни он, ни я не скучали друг без друга. В Москве я по два раза в неделю тренировался на ипподроме. Тренер — пожилая дама — сразу сообщила, что в войну ухаживала за лошадьми Буденного. Неудобно было спросить — какую из двух войн она имела в виду, но сохранилась тренер превосходно. Так что «шагом» и «рысью» я под ее руководством, овладел, а с галопом мы не успели. Зато во Львове от нас с Воском требовали именно скоростной езды. Но Воск, хоть в войне и не участвовал, был, что мне в нем нравилось, утомлен жизнью и никуда не спешил.

Спасибо М.Боярскому: он научил моего коня, двадцативосьмилетнего Воска, галопу. Говорили, что Воск в двадцати двух фильмах актеров носил — надорвался, память, видимо, притупилась. Миша ему все сразу напомнил, и я полетел — как в детских снах, со свистом в ушах. Итак, галоп состоялся, и мы летим вчетвером. Летят наши лошади, летят наши кудри, а я лечу впереди товарищей и вдогонку слышу вопль изумленного Боярского: «Атосик! Это уже аллюр!» Не успеваю сообразить, к добру или во вред мне это хитрое французское словечко. Воску явно в радость вопль гасконца, и мы летим еще шибче, я прижимаюсь еще ниже к потной гриве, и судьба моя летит аллюром.

Миша кричит: «Атосик, молодец!»

Режиссер кричит: «Мушкетеры, отлично!»

Оператор кричит: «Стоп, сняли!»

Они сняли, а я все несусь. Сапогами сжимаю лошажьи бока, кричу: «Стой, сволочь!» Узду перебираю, как учили, а он все быстрее вперед. Уже Украину проехал, уже Белоруссия позади... Конь, куда несешься ты, дай ответ! Куда мчит тебя разбуженная память? Ору, матерюсь, скорость космическая, на ходу уже с мамой-папой и с детишками простился, вдруг смотрю — овраг! Воск бы и его перемахнул, коньком-горбунком бы обернулся, ему-то что? Но тут я, как Илья Муромец, силу безмерную почуял, вздернул поводья — конь мой столбом встал. В цирке это «свечкой» называется. Жаль, полюбоваться некому: единственный зритель на земле лежит. Из обморока вывел меня Володя Болон (шепотом): «Веня, если ты живой — не признавайся. Мы из дирекции оплату трюковых под твою смерть выбьем». И трюковые выбили, и меня оживили.

Кстати, о моем Воске я услыхал совсем недавно, именно во время гастролей по Израилю, печальную новость. В доме друзей, в Иерусалиме, оказался славный парень из Львова. Теперь он ди-джей, а в тот год Лошади он мальчишкой помогал нашему тренеру и ухаживал за лошадьми. Припомнил он белого Воска и весело сообщил, что Воск после съемок был очень печальным, работать отказывался и его, по старости лет, прикончили и... съели. И парень из Львова перестал мне казаться славным.

Вениамин Смехов
Главы из книги " Театр моей памяти". Изд-во "Вагриус". 2002г.


>> Возврат в раздел Как снимался фильм. на LevDurov.Ru.